Антон Макаренко. ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПОЭМА. Глава 23. СОРТОВЫЕ СЕМЕНА.

  • Речь о грамотном агрономе, это самое важное для современных экологических поселений и органического земледелия. Только с хорошим агрономом колонисты обеспечат себя урожаем.
А. С. МАКАРЕНКО. Педагогическая поэма. Глава 23. СОРТОВЫЕ СЕМЕНА.

   К концу осени в колонии наступил хмурый период — самый хмурый за всю нашу историю. Изгнание Карабанова и Митягина оказалось очень болезненной операцией. То обстоятельство, что были изгнаны «самые грубые хлопцы», пользовавшиеся до того времени наибольшим влиянием в колонии, лишило колонистов правильной ориентировки.

   И Карабанов и Митягин были прекрасными работниками. Карабанов во время работы умел размахнуться широко и со страстью, умел в работе находить радость и других заражать ею. У него из-под рук буквально рассыпались искры энергии и вдохновения. На ленивых и вялых он только изредка рычал, и этого было достаточно, чтобы устыдить самого отъявленного лодыря. Митягин в работе был великолепным дополнением к Карабанову. Его движения отличались мягкостью и вкрадчивостью, действительно воровские движения, но у него все выходило ладно, удачливо и добродушно-весело. А к жизни колонии они оба были чутко отзывчивы и энергичны в ответ на всякое раздражение, на всякую злобу колонистского дня.
С их уходом вдруг стало скучно и серо в колонии. Вершнев еще больше закопался в книги, Белухин шутил как-то чересчур серьезно и саркастически, такие, как Волохов, Приходько, Осадчий, сделались чрезмерно серьезны и вежливы, малыши скучали и скрытничали, вся колонистская масса вдруг приобрела выражение взрослого общества. По вечерам трудно стало собрать бодрую компанию: у каждого находились собственные дела. Только Задоров не уменьшил своей бодрости и не спрятал прекрасную свою открытую улыбку, но никто не хотел разделить его оживления, и он улыбался в одиночку, сидя над книжкой или над моделью паровой машины, которую он начал еще весной.
Способствовали этому упадку и неудачи наши в сельском хозяйстве. Калина Иванович был плохим агрономом, имел самые дикие представления о севообороте и о технике посева, а к тому же и поля мы получили от селян страшно засоренными и истощенными. Поэтому, несмотря на грандиозную работу, которую проделали колонисты летом и осенью, наш урожай выражался в позорных цифрах. На озимой пшенице было больше сорняков, чем пшеницы, яровые имели жалкий вид, еще хуже было с бураками и картофелем.
И в воспитательских квартирах царила такая же депрессия.
Может быть, мы просто устали: с начала колонии никто из нас не имел отпуска. Но сами воспитатели не ссылались на усталость. Возродились старые разговоры о безнадежности нашей работы, о том, что соцвос с «такими» ребятами невозможен, что это напрасная трата души и энергии.
— Бросить все это нужно, — говорил Иван Иванович. — Вот был Карабанов, которым мы даже гордились, пришлось прогнать. Никакой особенной надежды нет и на Волохова, и на Вершнева, и на Осадчего, и на Таранца, и на многих других. Стоит ли из-за одного Белухина держать колонию?
Екатерина Григорьевна, и та изменила нашему оптимизму, который раньше делал ее первой моей помощницей и другом. Она сближала брови в пристальном раздумье, и результаты раздумья были у нее странные, неожиданные для меня:
— Вы знаете что? А вдруг мы делаем какую-то страшную ошибку: нет совсем коллектива, понимаете, никакого коллектива, а мы все говорим о коллективе, мы сами себя просто загипнотизировали собственной мечтой о коллективе.
— Постойте, — останавливал ее я, — как «нет коллектива»? А шестьдесят колонистов, их работа, жизнь, дружба?
— Это знаете что? Это игра, интересная, может быть, талантливая игра. Мы ею увлеклись и ребят увлекли, но это на время. Кажется, уже игра надоела, всем стало скучно, скоро совсем бросят, все обратится в обыкновенный неудачный детский дом.
— Когда одна игра надоедает, начинают играть в другую, — пыталась поправить испорченное настроение Лидия Петровна.
Мы рассмеялись грустно, но я сдаваться и не думал».
— Обыкновенная интеллигентская тряпичность у вас, Екатерина Григорьевна, обыкновенное нытье. Нельзя ничего выводить из ваших настроений, они у вас случайны. Вам страшно хотелось бы, чтобы и Митягин и Карабанов были нами осилены. Так всегда ничем не оправданный максимализм, каприз, жадность потом переходят в стенания и опускание рук. Либо все, либо ничего — обыкновенная российская припадочная философия.
Все это я говорил, подавляя в себе, может быть, ту же самую интеллигентскою тряпичность. Иногда и мне приходили в голову тощие мысли: нужно бросить, не стоит Белухин или Задоров тех жертв, которые отдаются на колонию; приходило в голову, что мы уже устали и поэтому успех невозможен.
Но старая привычка к молчаливому, терпеливому напряжению меня не покидала. Я старался в присутствии колонистов и воспитателей быть энергичным и уверенным, нападал на малодушных педагогов, старался убедить их в том, что беды временные, что все забудется. Я преклоняюсь перед той огромной выдержкой и дисциплиной, которые проявили наши воспитатели в то тяжелое время.
Они по-прежнему всегда были на месте минута в минуту, всегда были деятельны и восприимчивы к каждому неверному тону в колонии, на дежурство выходили по заведенной у нас прекрасной традиции в самом лучшем своем платье, подтянутыми и прибранными.

Колония шла вперед без улыбок и радости, но шла с хорошим, чистым ритмом, как налаженная, исправная машина. Я заметил и положительные последствия моей расправы с двумя колонистами: совершенно прекратились набеги на село, стали невероятными погребные и баштанные операции. Я делал вид, что не замечаю подавленных настроений колонистов, что новая дисциплинированность и лояльность по отношению к селянам ничего особенного не представляют, что все вообще идет по-прежнему и что все по-прежнему идет вперед.
В колонии обнаружилось много нового, важного дела. Мы начали постройку оранжереи во второй колонии, начали проводить дорожки и выравнивать дворы после ликвидации трепкинских руин, строили изгородки и арки, приступили к постройке моста через Коломак в самом узком его месте, в кузнице делали железные кровати для колонистов, приводили в порядок сельскохозяйственный инвентарь и лихорадочно торопились с окончанием ремонта домов во второй колонии. Я сурово заваливал колонию все новой и новой работой и требовал от всего колонистского общества прежней точности и четкости в работе.
Не знаю почему, вероятно, по неизвестному мне педагогическому инстинкту, я набросился на военные занятия.
Уже и раньше я производил с колонистами занятия по физкультуре и военному делу. Я никогда не был специалистом-физкультурником, а у нас не было средств для приглашения такого специалиста. Я знал только военный строй и военную гимнастику, знал только то, что относится к боевому участку роты. Без всякого размышления и без единой педагогической судороги я занял ребят упражнениями во всех этих полезных вещах.
Колонисты пошли на такое дело охотно. После работы мы ежедневно по часу или два всей колонией занимались на нашем плацу, который представлял собой просторный квадратный двор. По мере того как увеличивались наши познания, мы расширяли поле деятельности. К зиме наши цепи производили очень интересные и сложные военные движения по всей территории нашей хуторской группы. Мы очень красиво и методически правильно производили наступления на отдельные объекты — хаты и клуни, увенчивая их атакой в штыки и паникой, которая охватывала впечатлительные души хозяев и хозяек. Притаившиеся за белоснежными стенами жители, услышав наши воинственные крики, выбегали во двор, спешно запирали коморы и сараи и распластывались на дверях, ревниво испуганным взглядом взирая на стройные цепи колонистов.
Ребятам все это очень понравилось, и скоро у нас появились настоящие ружья, так как нас с радостью приняли в ряды Всевобуча, искусственным образом игнорируя наше правонарушительское прошлое.
Во время занятий я был требователен и неподкупен, как настоящий командир; ребята и к этому относились с большим одобрением. Так у нас было положено начало той военной игре, которая потом сделалась одним из основных мотивов всей нашей музыки.
Я прежде всего заметил хорошее влияние правильной военной выправки. Совершенно изменился облик колониста: он стал стройнее и тоньше, перестал валиться на стол и на стену, мог спокойно и свободно держаться без подпорок. Уже новенький колонист стал заметно отличаться от старого. И походка ребят сделалась увереннее и пружиннее, и голову они стали носить выше, забыли привычку засовывать руки в карманы.
В своем увлечении военным строем колонисты много внесли и придумали сами, используя свои естественные мальчишеские симпатии к морскому и боевому быту. В это именно время было введено в колонии правило: на всякое приказание как знак всякого утверждения и согласия отвечать словом «есть», подчеркивая этот прекрасный ответ взмахом пионерского салюта. В это время завелись в колонии и трубы.
До тех пор сигналы давались у нас звонком, оставшимся еще от старой колонии. Теперь мы купили два корнета, и несколько колонистов ежедневно ходили в город к капельмейстеру и учились играть на корнетах по нотам. Потом были написаны сигналы на всякий случай колонистской жизни, и к зиме мы сняли колокол. На крыльцо моего кабинета выходил теперь трубач и бросал в колонию красивые полнокровные звуки сигнала.
В вечерней тишине в особенности волнующе звучат звуки корнета над колонией, над озером, над хуторскими крышами. Кто-нибудь в открытое окно спальни пропоет тот же сигнал молодым, звенящим тенором, кто-нибудь вдруг сыграет на рояле.
Когда в наробразе узнали о наших военных увлечениях, слово «казарма» надолго сделалось нашим прозвищем. Все равно, я и так был огорчен много, учитывать еще одно маленькое огорчение не было охоты. И некогда было.
Еще в августе я привез из опытной станции двух поросят. Это были настоящие англичане, и поэтому они дорогой страшно протестовали против переселения в колонию и все время проваливались в какую-то дырку в возу. Поросята возмущались до истерики и злили Антона.
— Мало и так мороки, так еще поросят придумали…
Англичан отправили во вторую колонию, а любителей ухаживать за ними из малышей нашлось больше чем достаточно. В это время во второй колонии жило до двадцати ребят, и жил там же воспитатель, довольно никчемный человек, со странной фамилией Родимчик. Большой дом, который у нас назывался литерой. А, был уже закончен, он назначался для мастерских и классов, а теперь в нем временно расположились ребята. Были закончены и другие дома и флигеля. Оставалось еще много работы в огромном двухэтажном ампире, который предназначался для спален. В сараях, в конюшнях, в амбарах с каждым днем прибивались новые доски, штукатурились стены, навешивались двери. Сельское хозяйство получило мощное подкрепление. Мы пригласили агронома, и по полям колонии заходил Эдуард Николаевич Шере, существо, положительно непонятное для непривычного колонистского взора. Было для всякого ясно, что выращен Шере из каких-то особенных сортовых семян и поливали его не благодатные дожди, а фабричная эссенция, специально для таких Шере изобретенная.
В противоположность Калине Ивановичу, Шере никогда ничем не возмущался и не восторгался, всегда был настроен ровно и чуточку весело. Ко всем колонистам, даже к Галатенко, он обращался на «вы», никогда не повышал голоса, но и в дружбу ни с кем не вступал. Ребят очень поразило, когда в ответ на грубый отказ Приходько: «Чего я там не видел на смородине? Я не хочу работать на смородине!» — Шере приветливо и расположенно удивился, без позы и игры:
— Ах, вы не хотите? В таком случае скажите вашу фамилию, чтобы я как-нибудь случайно не назначил вас на какую-нибудь работу.
— Я — куда угодно, только не на смородину.
— Вы не беспокойтесь, я без вас обойдусь, знаете, а вы где-нибудь в другом месте работу найдете.
— Так почему?
— Будьте добры, скажите вашу фамилию, мне некогда заниматься лишними разговорами.
Бандитская красота Приходько моментально увяла. Пожал Приходько презрительно плечами и отправился на смородину, которая только минуту назад так вопиюще противоречила его назначению в мире.
Шере был сравнительно молод, но тем не менее умел доводить колонистов до обалдения своей постоянной уверенностью и нечеловеческой работоспособностью. Колонистам представлялось, что Шере никогда не ложится спать. Просыпается колония, а Эдуард Николаевич уже меряет поле длинными, немного нескладными, как у породистого молодого пса, ногами. Играют сигнал спать, а Шере в свинарне о чем-то договаривается с плотником. Днем Шере одновременно можно было видеть и на конюшне, и на постройке оранжереи, и на дороге в город, и на развозке навоза в поле; по крайней мере, у всех было впечатление, что все это происходит в одно и то же время, так быстро переносили Шере его замечательные ноги.
В конюшне Шере на другой же день поссорился с Антоном. Антон не мог понять и прочувствовать, как это можно к такому живому и симпатичному существу, как лошадь, относиться так математически, как это настойчиво рекомендовал Эдуард Николаевич.
— Что это он выдумывает? Важить? Видели такое, чтобы сено важить? Говорит, вот тебе норма: и не меньше и не больше. И норма какая-то дурацкая — всего понемножку. Лошади подохнут, так я отвечать буду? А работать, говорит, по часам. И тетрадку придумал: записывай, сколько часов работали.
Шере не испугался Антона, когда тот по привычке закричал, что не даст Коршуна, потому что Коршун, по проектам Антона, должен был через день совершать какие-то особые подвиги. Эдуард Николаевич сам вошел в конюшню, сам вывел и запряг Коршуна и даже не глянул на окаменевшего от такого поношения Братченко. Антон надулся, швырнул кнут в угол конюшни и ушел. Когда он к вечеру все-таки заглянул в конюшню, он увидел, что там хозяйничают Орлов и Бублик. Антон пришел в глубоко оскорбленное состояние и отправился ко мне с прошением об отставке, но посреди двора на него налетел с бумажкой в руке Шере и, как ни в чем не бывало, вежливо склонился над обиженной физиономией старшего конюха.
— Слушайте, ваша фамилия, кажется, Братченко? Вот для вас план на эту неделю. Видите, здесь точно обозначено, что полагается делать каждой лошади в тот или другой день, когда выезжать и прочее. Видите, вот здесь написано, какая лошадь дежурная для поездки в город, а какая выходная. Вы рассмотрите с вашими товарищами и завтра скажите мне, какие вы находите нужным сделать изменения.
Антон удивленно взял листок бумажки и побрел в конюшню.
На другой день вечером можно было видеть кучерявую прическу Антона и стриженную под машинку острую голову Шере склонившимися над моим столом за важным делом. Я сидел за чертежным столиком за работой, но минутами прислушивался к их беседе.
— Это вы верно заметили. Хорошо, пусть в среду в плуге ходят Рыжий и Бандитка…
-… Малыш буряка есть не будет, у него зубов…
— Это ничего, знаете, можно мельче нарезать, вы попробуйте…
-… Ну, а если еще кому нужно в город?
— Пешком пройдется. Или пусть нанимает на селе. Нас с вами это не касается.
— Ого! — сказал Антон. — Это правильно. Правду нужно сказать, транспортная потребность очень слабо удовлетворялась одной дежурной лошадью. Калина Иванович ничего не мог поделать с Шере, ибо тот сразил его воодушевленную хозяйскою логику невозмутимо прохладным ответом:
— Меня совершенно не касается ваша транспортная потребность. Возите ваши продукты на чем хотите или купите себе лошадь. У меня шестьдесят десятин. Я буду очень вам благодарен, если вы об этом больше говорить не будете.
Калина Иванович трахнул кулаком по столу и закричал:
— Если мне нужно, я и сам запрягу!
Шере что-то записывал в блокнот и даже не посмотрел на сердитого Калину Ивановича. Через час, уходя из кабинета, он предупредил меня:
— Если план работы лошадей будет нарушен без моего согласия, я в тот же день уезжаю из колонии.
Я спешно послал за Калиной Ивановичем и сказал ему:
— Ну его к черту, не связывайся с ним.
— Да как же я буду с одной конячкой, и в город же поехать нужно, и воду навозить, и дров подвезти, и продукты во вторую колонию.
— Что-нибудь придумаем.
И придумали.
И новые люди, и новые заботы, и вторая колония, и никчемный Родимчик во второй колонии, и новая фигура подтянутого колониста, и прежняя бедность, и нарастающее богатство, — все это многоликое море нашей жизни незаметно для меня самого прикрыло последние остатки подавленности и серой тоски. С тех пор я только смеяться стал реже, и даже внутренняя живая радость уже была не в силах заметно уменьшить внешнюю суровость, которую, как маску, надели на меня события и настроения конца 1922 года. Маска эта не причиняла мне страданий, я ее почти не замечал. Но колонисты всегда ее видели. Может быть, они и знали, что это маска, но у них все же появился по отношению ко мне тон несколько излишнего уважения, небольшой связанности, может быть, и некоторой боязни, не могу этого точно назвать. Но зато я всегда видел, как они радостно расцветали и особенно близко и душевно приближались ко мне, если случалось повеселиться с ними, поиграть или повалять дурака, просто, обнявшись, походить по коридору.
В колонии же всякая суровость и всякая ненужная серьезность исчезли. Когда все это изменилось и наладилось, никто не успел заметить. Как и раньше, кругом звучали смех и шутки, как и раньше, все неистощимы были на юмор и энергию, только теперь все это было украшено полным отсутствием какой бы то ни было разболтанности и несообразного, вялого движения.
Калина Иванович нашел-таки выход из транспортных затруднений. Для вола Гаврюшки, на которого Шере не посягал, — ибо какой же толк в одном воле? — было сделано одинарное ярмо, и он подвозил воду, дрова и вообще исполнял все дворовые перевозки. А в один из прелестных апрельских вечеров вся колония покатывалась со смеху, как давно уже не покатывалась! Антон выезжал в кабриолете в город за какой то посылкой, и в кабриолет был запряжен Гаврюшка.
Так! тебя арестуют, — скачал я Антону.
— Пусть попробуют, — ответил Антон, — теперь все равны. Чем Гаврюшка хуже коня?.. Тоже трудящийся
Гаврюшка без всякого смущения повлек кабриолет к городу.

 

Антон Макаренко. ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПОЭМА. Глава 23. СОРТОВЫЕ СЕМЕНА.: 3 комментария

  1. Во ФСИН решили бороться с «блатной романтикой» среди подростков.

    Первый замглавы ФСИН России Анатолий Рудый призывает отказаться от употребления термина «малолетний преступник», а также бороться с распространением «блатной романтики» среди несовершеннолетних. Об этом представитель пенитенциарного ведомства заявил во время выступления конференции в РГСУ, передает РИА Новости.

    «Я запрещаю называть их несовершеннолетними преступниками, введен новый термин «воспитанник» — это правильное понятие, которое мы должны, прежде всего, употреблять в нашей работе. Как мы к ним обращаемся, тем они нам и отвечают», — сказал Рудый.

    Представитель ведомства также считает, что в России детей не воспитывают «ни в семье, ни в школе». «Ребенок с раннего возраста должен понимать свою ответственность перед другими», — пояснил Рудый. Он полагает, что толерантное отношение родителей к детям порождает безнаказанность.

    По состоянию на март 2015 года, в российских исправительных колониях содержится 1,7 тысячи детей и подростков. Всего на территории страны действует 41 исправительное учреждение для несовершеннолетних.

    В июле 2014 года ФСИН подписала распоряжение, согласно которому воспитанники исправительных колоний будут содержаться отдельно от взрослых осужденных до 19 лет. В ведомстве рассчитывают, что благодаря этому подростки смогут избежать негативного влияния.

    ВЕСЬМА СОМНИТЕЛЬНАЯ ИНИЦИАТИВА

    Сам термин «воспитание» подразумевает насильственное изменение личности в интересах кого-либо, например государства. Достаточно вспомнить, что воспитанием и перевоспитанием главным образом увлекались в сталинских и гитлеровских лагерях, очень уважал воспитание диктатор Пол Пот (а трудновоспитуемых отправляли на удобрение рисовых полей), сейчас перевоспитанием наслаждается Северная Корея. Забавно, в английском языке вообще отсутствует слово воспитание, их bringing up ближе к нашему «вскармливанию» и «выращиванию».

    Известный американский социолог Рэндалл Коллинз пишет, что идея перевоспитания заключенных пришла на смену концепции запугивания. В 1822 году преподобный Сидней Смит заявлял, что тюрьма должна быть «местом наказания, который всякий человек избегал бы с ужасом — местом настоящих страданий, о которых нестерпимо вспомнить и которые страшно вообразить… местом стенания и горя, местом стенания и горя, попав в которое любой навеки зарекался попасть туда снова…». Система запугивания, когда преступников на площадях живьем резали на куски, сжигали или варили, на потеху публике, не дала каких-либо результатов (кроме привычки к жестокости), и в ХIХ веке появились иная концепция, весьма созвучная идеям гуманизма. Преступник — это просто человек, плохо воспитанный в детстве, о котором не заботились, возможно били и издевались, короче тяжелое детство превращает человека в негодяя. Поэтому можно перевоспитать негодяя, восполнив то, что он не дополучил, будучи ребенком. Все это звучит замечательно, только абсолютно не работает. В цивилизованных странах вместо «воспитания» используют термин «социализация», что совсем не одно и то же. Социализация — это помощь в получении образовании и навыков общения, принимаемая человеком добровольно. Для преступников проводятся тренинги и образовательные программы, в которых они участвуют, если захотят. Впрочем, это тоже не работает, но хотя бы это не пахнет откровенным фашизмом. Нам, похоже, так глубоко въелся в мозги совок с его идеей перевоспитания мира, что мы даже не понимаем, что творим. Наш уголовно-исполнительный кодекс до сих пор переполнен терминами марксизма-ленинзма, собственно в силу невежества его даже не изменили с советских времен.

    В головах депутатов воспитание представляется как нечто вроде токарного станка. Зажимаешь болванку, вставляешь необходимый резец и путем определенных действий вытачиваешь необходимую деталь.

    Увы, воспитание, особенно подростков, — это, в первую очередь, пример для подражания, это человек, которого подросток не просто уважает, а преклоняется перед его авторитетом и духовными качествами. Таких в целом государстве даже с десяток найти трудно.

    Вообще до сих пор не существует каких-либо действенных методов превращения преступника «в достойного члена общества», иначе бы тюрьмы по всему миру не ломились бы от заключенных.

    Что касается малолетних преступников и уголовной субкультуры, то здесь надо понимать следующее. Эта самая субкультура родилась как адаптивное приспособления к условиям, которые создает государство в своих тюремных заведениях. И это не самая плохая субкультура. Я приведу лишь основные принципы. Живи так, чтобы не мешать другим. Уважай чужие взгляды и убеждения, будь терпим к иным религиям. Поделись тем, что у тебя есть с товарищами, если ты хорошо обеспечен, то пожертвуй тем, у кого ничего нет. Не вздумай поднять руку на другого. Не матерись и не ругайся. Ты должен приносить пользу, тюрьма – наш общий дом, давайте жить в нем по-людски. Как сказал один старый зек, тюремный понятия и христианские заповеди по сути одно и то же.

    Увы, малолетка живет совсем иначе, образуя жутковатые стаи с варварскими законами, пропитанными типично детской жестокостью. Колбаса на хуй похожа, сыр пиздятиной воняет, воду рыбы обоссали, курицу петух ебал (перечисленные продукты есть нельзя). Что выберешь – пикой в глаз или в жопу раз? (лучше пикой) Мать продашь или в жопу дашь? (Правильный ответ: пацан в жопу не ебётся, мать не продаёт).

    Особая тема — пидоры, петухи, обиженные. Каста неприкасаемых, пожизненно обреченная мыть туалеты, спать под шконкой, стирать чужие трусы. Петух не имеет права есть за общим столом, пользуется своей посудой, ему нельзя подавать руку, с ним нельзя покурить. Петух знает свое место. Обратного пути из петушатника нет. Малолетки выпекают петухов как на конвеере.

    Малолетки пишут на взросляк:

    «У нас один тряпку выше шконки поднял, отъебать можно?»

    Мужики в ужасе, пишут – ну вы что ребята, зачем же пидоров плодить, в тюрьме хуем не наказывают, просто поговорите, объясните, если что не так.

    Малолетки в ответ:

    «Все нормально, тех, кто отъебал, мы уже тоже отъебали!»

    Двоим малолеткам исполнилось 18, их поднимают во взрослую камеру. Сначала несколько испуганные лица – что здесь ждать? Ведь в малолеточных хатах всякие прописки и прочие развлечения. Во взрослой их поят чаем, кормят, расспрашивают.

    На другой день на вопрос «Ну как вам ребята во взрослой камере?» ответ последовал «Будто на волю вышли!»

    Поддержание хоть какого-то порядка и человечности среди малолеток было святой обязанностью взросляка с незапамятных времен. Раньше в каждой камере малолеток селили одного взрослого заключенного. Теперь этого нет.

    Рассказ одного малолетки:

    «Я когда заехал, был самым маленьким, но в офигенных трубах и красовках. Ну, у меня еще в транзите один хотел красовки отжать. Так я ему прям на руки кипяток из чифир-бака. Потом раскидали, сказали – я прав, а с того спросили. А не выплесни я кипяток, то в шныри бы загнали.»

    О том, что творят малолетки, ходят легенды.

    День Нептуна. Заклеивают дверные щели хлебом, забираются на верхние шконки и заполняют до половины камеру водой. Когда мусор открывает дверь, поток воды его сбивает с ног. Веселуха!

    Если женщина родит ребенка в заключении, ее на три года переводят в тюремный дом малютки с очень хорошими условиями. Но как залететь в тюрьме? Выход есть, отписали малолеткам. Каждый день они дрочили всей камерой и баночку спермы по дороге отправляли в женское отделение.

    Руку воспитательницы затянули через кормушку в камеру и привязали к шконке. Полдня развлекались тем, что дрочили в эту руку. Зайти в камеру и спасти несчастную девушку было нельзя, так как двери в тюрьме открываются наружу. Пришлось вызывать масок, которые спустились с крыши и срезали решетку на окне.

    При этом добры и отзывчивы к взрослым заключенным, готовы поделиться последним и чуствуешь, что как малыши тянуться всей душой, хотят рассказать свои нехитрые, но грустные истории… Одно слово — дети…

    Как-то Петербургскую тюрьму посетила европейская принцесса. Было известно, что она будет раздавать подарки малолеткам, поэтому их предупредили – подарки не распечатывать, после ухода принцессы сдать сотрудникам. Как результат, подарки взрывали прямо при дарительнице, и начинали жрать вкусности и пачкать вещи – дабы не отобрали.

    Надо заметить, что положение на малолетке сильно изменилось за последние несколько лет. Во-первых, их стало мало – теперь в воспитательных колониях содержат от 30 до 70 человек. Во-вторых, их хорошо кормят – сыр, колбаса, молоко, печенье, масло, творог – то, что простые зеки не видят. В-третьих, прекратились или почти прекратились побои.

    В 2007 году один «выпускник» можайской малолетки рассказывал, что работал в медчасти и каждый день выпивал пачку анальгина, так как вечером залетали активисты и зверски избивали всех палками – для острастки.

    Сейчас такого уже нет. Реформа тюремной системы – пожалуй единственный реальный успех за время правления Путина. Но оставлять дикую детско-подростковую стаю без взрослого присмотра – по меньшей мере неразумно. Кстати, эти самые заключенные с 19 лет, о которых нам рассказывает замдиректора ФСИН – выпускники той же малолетки (по достижении 18 лет малолетку переводят на взросляк только по его заявлению, а так содержат в воспитательной колонии до 21 года). Во всех детских коллективах наоборот — главные обязанности ложатся на старших ребят и выпускников. То есть ведомство по исполнению наказаний заведомо признает всю бесперспективность своей деятельности, ибо даже неспособно создать для себя опору из старших воспитанников. Потому очередная инициатива чиновников представляется как обычно весьма сомнительной.

  2. не «воспитанник», а колонист. Такое решение принял в свое время Макаренко. Всех из персонала и педагогов, которые не решились принять звание «колонист» Макаренко попросил искать другое место работы и жизни. Общий стол, общие дежурства, в том числе по уборке туалета. Нынешние интернаты, детские дома и колонии для малолеток это конвейер самых невменяемых преступников, опора брм — бывших работников милиции, позорных мусоров.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.