Януш Корчак. Лето в Михалувке. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Сюрприз. — Последний закат и последняя сказка

Ребята просят, чтобы взрослые не ходили на опушку леса, потому что там готовится сюрприз. Они непрерывно что-то носят, укладывают, прилаживают и, когда все будет готово, позовут сами. Возни с сюрпризом, должно быть, много, потому что готов он будет только к вечеру. Юзефу пришлось дать им целых две метлы; за это они позволят ему первому посмотреть на сюрприз, только пусть он ничего не говорит воспитателям.

Это последний день в колонии, и теперь уже только и разговоров, что о Варшаве.

Топчо оставил дома голубей — не улетели ли? У Шидловского мама была больна, — выздоровела ли? Топчо хвалится, что умеет дым от папиросы пускать через нос и еще подбрасывать кусок хлеба и ловить его ртом. Плывак умеет класть ногу на голову и далеко плевать сквозь зубы. Фридман свистит в два пальца и выворачивает веки — очень страшно!

Все сегодня последнее: и купание, и обед. На тарелках остается много каши, даже не все молоко выпито; где уж тут есть кашу, когда завтра — домой!

Кукушка кукует на прощание с пяти часов утра.

«Ку-ку, прощайте, дети, ку-ку, я не умею красиво петь, но прощаюсь с вами, как могу, — коротко и сердечно».

Ребята уже переоделись в свою одежду, и трудно поверить, что Тырман, Фриденсон, Чарнецкий ходят в длиннополых пиджаках. На маленьком Соболе нарядный костюмчик, и в углах воротника по две золотых звездочки: так его нарядила в дорогу сестра-портниха.

Ребята чистят башмаки, чтобы не стыдно было показаться на вокзале. Милые, добрые дети, вас тут было так много, и, хотя вы беспрестанно проказничали, никто из вас ни разу не сделал ничего по-настоящему плохого! Как вы трогательны в этой дружной суматохе, которую затеяли, чтобы устроить нам на прощание сюрприз!

— Господин воспитатель, все!

— Господин воспитатель, готово!

Справа, на опушке леса, где мы каждый день прощались с заходящим солнцем, ребята построили нечто вроде большого гнезда из веток, камней и песка, выложили гнездо сосновой хвоей, устлали мхом и убрали цветами.

— Аистово гнездо.

— Не гнездо, а ложа, — говорит один мальчик, который бывал в театре, потому что его отец-токарь как-то получил там работу.

Последний закат.

Солнце уже утратило свои лучи, узкое облачко перерезало солнечный диск на две половины.

— Последний закат, — говорят ребята.

Завтра в это время они уже будут в Варшаве, а там не бывает заката. В сумерки на улицах появляется человек с длинной палкой и зажигает безобразные желтые фонари. Человек переходит с одной стороны улицы на другую, всегда бедно одетый, в черном, и лица его в темноте нельзя разглядеть. Это он превращает в городе день в ночь.

А в Михалувке ясное солнце в пурпурных одеждах гасит день и зажигает ночь. Солнце садится все ниже и ниже, прячется за землю и постепенно исчезает: все меньше и меньше кусочек диска.

— Все, — говорят одни.

— Нет еще, — возражают другие.

И вот уже светятся только маленькие искорки…

В этот последний вечер родилась последняя колонистская сказка о последнем закате — странная сказка без конца…

— А может быть, не возвращаться в Варшаву? Может быть, стать парами, взять флажки и с песней отправиться в путь?

— Куда?

— К Солнцу.

Долго придется идти, но разве это плохо? Спать будем в поле, а на жизнь зарабатывать, как сумеем. В одной деревне Гешель сыграет на скрипке — и нам дадут молока, в другой Ойзер расскажет стихотворение или Арон интересную сказку — и нам дадут хлеба. Где-нибудь споем хором или поможем в поле.

Для хромого Вайнрауха мы сделаем тележку из досок и, когда он устанет, повезем его в тележке.

— Мы будем идти долго-долго, будем идти, идти, идти…

— А потом что?

Но тут раздался звонок, сзывающий всех на последний ужин, и сказка осталась без конца…

А утром мы уже были на пути в Варшаву.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.